0
Цитата
Сравнение христианских конфессий, как и всех религий, по существу темы должно начинаться со слов: «то, что нас объединяет, много больше того, что разделяет». Вера во Христа как нашего Господа – куда более важное наше общее христианское единство, чем все различия. Вера в единого Бога – также. Вопрос может стоять только о том, что в иной конфессиональной форме ослабляется или теряется вера в Иисуса как Господа, а в иной религии вера в единого Бога как единого. Современные христианские богословы стали разбираться в отношении к другим монотеистическим религиям, что мы должны говорить, что наше учение о Троичности и есть для нас истинный монотеизм. Но внутри своих конфессиональных проблем до этого редко доходят. Эти проблемы слишком близко задевают за живое, слишком много вовлекают духовных, конфессиональных страстей, от который трудно отделаться.
Основная проблема – тот же наш остаточный богословский сциентизм, когда мы незаметно приговариваем свое вероучение оставаться в омертвелом виде на плоскости наукообразной картины. Сознательно и решительно возродить против этого древнее мистическое учение о религиозной глубине теоретического познания совершенно необходимо. Надо эту глубину ясно осознать и пережить через наш опыт разделения сфер представления об истинности в нашей секуляризированной культуре. Искусство (также и нравственность, но не обо всем сразу) ясно нам показывает пределы и границы научного подхода к истинности и реальности. Насколько наука, монополизировав право на познание реальности, сосредоточилась на изображении истины, на картине познания, на том, что мы называем «мировоззрением», стало сугубо методическим, настолько современное искусство сделало то же самое наоборот. Наше искусство стало сугубо выразительным, как мы говорим, «абстрактным», оторвалось от натурализма. Это дает нам ясно увидеть, как только мы делаем шаг за пределы сциентизма, слепого культа науки, что познание имеет не только изобразительный, наукообразный смысл, но также и изобразительный, подобный искусству. Для каждого, кто имеет элементарный вкус к искусству, очевидно, что оно не допускает в глубину своего творчества и восприятия никаких методик, что «научное искусствоведение» балансирует на грани карикатуры, что вдохновение также нельзя охватить предметным самосознанием, как продать или купить. «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». При этом, надо обязательно добавить, выразительная способность лежит в основе познания, подчеркивая и делая ясным для нас сегодня мистическую глубину познания. Не зря Кант, обращаясь к истоку «априорных» принципов познания, назвал их «трансцендентальной эстетикой». Здесь дело не просто в словах или в устаревшем значении слова. Тот же Кант обращался к третьему своему пересмотру априорных основ познания после двух Критик, обращаясь к искусству.
К нашей теме об экуменизме это имеет очень близкое отношение. Когда мы ставим вопрос так, что сразу спрашиваем, чем одна конфессия отличается от другой, мы незаметно подрезаем мистический или, что для нас сегодня понятнее, выразительный корень конфессиональных разноречий. Мы исходим из того сциентистского предрассудка, что суть дела можно выяснить на плоскости изобразительного богословия. Тогда в лучшем случае мы будем оправдывать ОБЩУЮ христианскую основу как некоторую ЧАСТЬ нашего вероучения, пусть даже важную, но только часть. Католики сделали еще один шаг, заговорили об иерархичности положений вероучения. Этот последний и как бы отчаянный ход мысли на том же самом направлении безнадежного сциентистски картинного вероучения. Что такое иерархичность? Это – глубоко мистическое понятие. А мы, с нашим сциентизмом и картинным (чуть не сказал картонным) богословием раньше всего именно и отрываемся от мистики. Мы легко говорим всуе об иерархичности, которая свой мистический смысл имеет до такого предела, где мы должны говорить об эсхатологии. Мы идем путем мысли, когда придется сказать «Бог знает лучше», «в том мире все станет ясно, кто прав, а кто нет», или более мягко «главная любовь», вспоминая св. Августина, у которого «во всем любовь».
Я ничего не запутываю излишним усложнением постановки вопроса. Подобно тому, как в искусстве даже и в голову не приходит ставить вопрос о том, какое произведение надо выбирать, и безумием было бы, как делаем мы при сравнении конфессий, прибегать к принципу «истина одна», так и в религии, в той ее мистической глубине, которая для нас по-кантовски оказывается «эстетической», выразительной, не может быть и речи о конфликте конфессий. «Должны быть между вами и ереси, дабы выявились искусные» мы можем прочитать с акцентом на выразительный смысл быть искусным. В истоке своем конфессиональное разноречие – вне конкурирующего или выборочного сопоставления. Оно – наше общехристианское богатство, мистическая или выразительная глубина нашего единого Благовестия. Мы получили право, даже долг ВЫРАЖАТЬ нашу веру многообразно в связи с историческим развитием культуры во времени и пространстве, в сравнении прошлого и многообразии настоящего. Конфессии именно ВЫРАЖАЮТ мистическую глубину Благовестия в разнообразный творческих ПРОИЗВЕДЕНИЯХ религиозного гения (здесь эти слова С. Франка уместны, и не зря говорили о гениальности Лютера, не случайно в роли учителя церкви выступил «доктор»). Одновременно и вместе с тем конфессии являют нам преломление единого Благовестия в разнообразной общественно-культурной среде.
Все это, конечно, нужно и это можно, разъяснять конкретно. В отношениях католичества и православия надо указывать на коренную проблему христианского откровения как истинного Откровения, когда создается напряжение между полюсом божественной Тайны и полнотой ее явлении (до вы-явления). Западное христианство идем путем до крайностей схоластической науки. Восточное христианство - до увлечения Псевдо-Деонисием, энергиями и исихазмом. В отношении протестантизма надо говорить о проникновении во внутрь христианства новой культуры, синтеза Науки и Гуманизма. Возникает требование информативного выражения Благовестия при усвоении Слова Божьего как Библии, и утверждения перед церковным авторитетом прав индивидуальной человеческой личности в ее личной вере и в ее свободной ответственности за свое спасение «только верой».
Заканчивая, скажу и лично о нашей манере говорить на конфессиональные темы. Почему мы говорим на эту тему всуе, недостойно и несерьезно? Соблазняет дешевая партийность. Православный анти-экуменизм достаточно прозрачно являет себя как государственный заказ или тот «воцерковленный», националистически окрашенный междусобойчик, к которому мы позорно привыкли. Протестанты жмутся в свои отделенные общины отчасти по блаженной свободе от излишней богословской теории (к чему имеют основания), отчасти, к сожалению, по причине материальных обстоятельств, среди которых не малую роль играют экономические и необходимость отделять свою конфессию от других как свой собственный бизнес. Католичество же страдает все тем же схоластическим наукообразием, каким «застрадали», на котором застряли с того момента, когда стали пользоваться положительными преимуществами строгой организации вероучения и церковной структурой. Надо сказать, что недешевым экуменизмом является только выстраданный и продуманный экуменизм, который, как это обычно случается, мы обретаем, только насадив себе уже достаточно шишек и наделав много ошибок. Опыт разум дураков. Но к сожалению это еще – особенно для нас в России, где мы имеем манеру ходить по граблям – слишком оптимистический принцип. Мы бьемся лбом о то ОЧЕВИДНОЕ обстоятельство (упомянутая мною конференция это простодушно отметила), что именно конфессиональная сумятица и ссора внутри христианства отталкивает от него миллионы людей. Надо хотя бы как осторожные (и именно потому смелые, ставшие экуменистами) католики, вступить на путь, пусть куцей (Ватикан-2 не касался мистики и ограничил критику богословского сциентизма только намеком на иерархичность истин богословия), но здравой сдержанности. Вместо этого мы подливаем масло в огонь опасно двусмысленными выражениями в адрес «дешевого экуменизма», «либерализма» и т.п. Да, есть дешевый экуменизм, когда бродят умом по разным религиозным тропам, а ногами путешествуют по разным церквам. Он опасен. Но опасен он уже внутри религии или христианства, а значит исправим. О нем надо и есть возможность говорить с теми, кто от него страдает. Но еще опаснее анти-экуменизм. Он заранее, неисправимо не подпускает людей к религии, к христианству, оставляя их в безнадежной дали от самых важных духовных проблем.
А самое последнее, о чем надо сказать. Страдает наша вера от конфессиональной сумятицы в наших головах. Партийная церковность начинает загораживать Бога, вместо того, чтобы прозрачно вести через себя к Нему. Предубежденность к другим религиям означает даже и то, что Христос начинает для нас загораживать единого Бога. В этом правы наши иудейские и мусульманские критики. Самого Христа мы загораживаем от себя, когда перестаем помнить и понимать, что Он молился единому Отцу, и говорил, что Он един с Тем, Кто один Благ. Наше наукообразно-картинной представление о Троице, лишенное мистической глубины и мистической "иерархии" истин (так мы боимся "ереси" субординацизма, которой жила древняя церковь), льет воду на мельницу основного предубеждения против веры, когда ее отделяют от разума. Ведь спроси нас о Троице, как немедленно, как каракатица, испускаем облако чернил, начиная говорить о "тайне", "апориях", смысла которых нам не дано понять.
Основная проблема – тот же наш остаточный богословский сциентизм, когда мы незаметно приговариваем свое вероучение оставаться в омертвелом виде на плоскости наукообразной картины. Сознательно и решительно возродить против этого древнее мистическое учение о религиозной глубине теоретического познания совершенно необходимо. Надо эту глубину ясно осознать и пережить через наш опыт разделения сфер представления об истинности в нашей секуляризированной культуре. Искусство (также и нравственность, но не обо всем сразу) ясно нам показывает пределы и границы научного подхода к истинности и реальности. Насколько наука, монополизировав право на познание реальности, сосредоточилась на изображении истины, на картине познания, на том, что мы называем «мировоззрением», стало сугубо методическим, настолько современное искусство сделало то же самое наоборот. Наше искусство стало сугубо выразительным, как мы говорим, «абстрактным», оторвалось от натурализма. Это дает нам ясно увидеть, как только мы делаем шаг за пределы сциентизма, слепого культа науки, что познание имеет не только изобразительный, наукообразный смысл, но также и изобразительный, подобный искусству. Для каждого, кто имеет элементарный вкус к искусству, очевидно, что оно не допускает в глубину своего творчества и восприятия никаких методик, что «научное искусствоведение» балансирует на грани карикатуры, что вдохновение также нельзя охватить предметным самосознанием, как продать или купить. «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать». При этом, надо обязательно добавить, выразительная способность лежит в основе познания, подчеркивая и делая ясным для нас сегодня мистическую глубину познания. Не зря Кант, обращаясь к истоку «априорных» принципов познания, назвал их «трансцендентальной эстетикой». Здесь дело не просто в словах или в устаревшем значении слова. Тот же Кант обращался к третьему своему пересмотру априорных основ познания после двух Критик, обращаясь к искусству.
К нашей теме об экуменизме это имеет очень близкое отношение. Когда мы ставим вопрос так, что сразу спрашиваем, чем одна конфессия отличается от другой, мы незаметно подрезаем мистический или, что для нас сегодня понятнее, выразительный корень конфессиональных разноречий. Мы исходим из того сциентистского предрассудка, что суть дела можно выяснить на плоскости изобразительного богословия. Тогда в лучшем случае мы будем оправдывать ОБЩУЮ христианскую основу как некоторую ЧАСТЬ нашего вероучения, пусть даже важную, но только часть. Католики сделали еще один шаг, заговорили об иерархичности положений вероучения. Этот последний и как бы отчаянный ход мысли на том же самом направлении безнадежного сциентистски картинного вероучения. Что такое иерархичность? Это – глубоко мистическое понятие. А мы, с нашим сциентизмом и картинным (чуть не сказал картонным) богословием раньше всего именно и отрываемся от мистики. Мы легко говорим всуе об иерархичности, которая свой мистический смысл имеет до такого предела, где мы должны говорить об эсхатологии. Мы идем путем мысли, когда придется сказать «Бог знает лучше», «в том мире все станет ясно, кто прав, а кто нет», или более мягко «главная любовь», вспоминая св. Августина, у которого «во всем любовь».
Я ничего не запутываю излишним усложнением постановки вопроса. Подобно тому, как в искусстве даже и в голову не приходит ставить вопрос о том, какое произведение надо выбирать, и безумием было бы, как делаем мы при сравнении конфессий, прибегать к принципу «истина одна», так и в религии, в той ее мистической глубине, которая для нас по-кантовски оказывается «эстетической», выразительной, не может быть и речи о конфликте конфессий. «Должны быть между вами и ереси, дабы выявились искусные» мы можем прочитать с акцентом на выразительный смысл быть искусным. В истоке своем конфессиональное разноречие – вне конкурирующего или выборочного сопоставления. Оно – наше общехристианское богатство, мистическая или выразительная глубина нашего единого Благовестия. Мы получили право, даже долг ВЫРАЖАТЬ нашу веру многообразно в связи с историческим развитием культуры во времени и пространстве, в сравнении прошлого и многообразии настоящего. Конфессии именно ВЫРАЖАЮТ мистическую глубину Благовестия в разнообразный творческих ПРОИЗВЕДЕНИЯХ религиозного гения (здесь эти слова С. Франка уместны, и не зря говорили о гениальности Лютера, не случайно в роли учителя церкви выступил «доктор»). Одновременно и вместе с тем конфессии являют нам преломление единого Благовестия в разнообразной общественно-культурной среде.
Все это, конечно, нужно и это можно, разъяснять конкретно. В отношениях католичества и православия надо указывать на коренную проблему христианского откровения как истинного Откровения, когда создается напряжение между полюсом божественной Тайны и полнотой ее явлении (до вы-явления). Западное христианство идем путем до крайностей схоластической науки. Восточное христианство - до увлечения Псевдо-Деонисием, энергиями и исихазмом. В отношении протестантизма надо говорить о проникновении во внутрь христианства новой культуры, синтеза Науки и Гуманизма. Возникает требование информативного выражения Благовестия при усвоении Слова Божьего как Библии, и утверждения перед церковным авторитетом прав индивидуальной человеческой личности в ее личной вере и в ее свободной ответственности за свое спасение «только верой».
Заканчивая, скажу и лично о нашей манере говорить на конфессиональные темы. Почему мы говорим на эту тему всуе, недостойно и несерьезно? Соблазняет дешевая партийность. Православный анти-экуменизм достаточно прозрачно являет себя как государственный заказ или тот «воцерковленный», националистически окрашенный междусобойчик, к которому мы позорно привыкли. Протестанты жмутся в свои отделенные общины отчасти по блаженной свободе от излишней богословской теории (к чему имеют основания), отчасти, к сожалению, по причине материальных обстоятельств, среди которых не малую роль играют экономические и необходимость отделять свою конфессию от других как свой собственный бизнес. Католичество же страдает все тем же схоластическим наукообразием, каким «застрадали», на котором застряли с того момента, когда стали пользоваться положительными преимуществами строгой организации вероучения и церковной структурой. Надо сказать, что недешевым экуменизмом является только выстраданный и продуманный экуменизм, который, как это обычно случается, мы обретаем, только насадив себе уже достаточно шишек и наделав много ошибок. Опыт разум дураков. Но к сожалению это еще – особенно для нас в России, где мы имеем манеру ходить по граблям – слишком оптимистический принцип. Мы бьемся лбом о то ОЧЕВИДНОЕ обстоятельство (упомянутая мною конференция это простодушно отметила), что именно конфессиональная сумятица и ссора внутри христианства отталкивает от него миллионы людей. Надо хотя бы как осторожные (и именно потому смелые, ставшие экуменистами) католики, вступить на путь, пусть куцей (Ватикан-2 не касался мистики и ограничил критику богословского сциентизма только намеком на иерархичность истин богословия), но здравой сдержанности. Вместо этого мы подливаем масло в огонь опасно двусмысленными выражениями в адрес «дешевого экуменизма», «либерализма» и т.п. Да, есть дешевый экуменизм, когда бродят умом по разным религиозным тропам, а ногами путешествуют по разным церквам. Он опасен. Но опасен он уже внутри религии или христианства, а значит исправим. О нем надо и есть возможность говорить с теми, кто от него страдает. Но еще опаснее анти-экуменизм. Он заранее, неисправимо не подпускает людей к религии, к христианству, оставляя их в безнадежной дали от самых важных духовных проблем.
А самое последнее, о чем надо сказать. Страдает наша вера от конфессиональной сумятицы в наших головах. Партийная церковность начинает загораживать Бога, вместо того, чтобы прозрачно вести через себя к Нему. Предубежденность к другим религиям означает даже и то, что Христос начинает для нас загораживать единого Бога. В этом правы наши иудейские и мусульманские критики. Самого Христа мы загораживаем от себя, когда перестаем помнить и понимать, что Он молился единому Отцу, и говорил, что Он един с Тем, Кто один Благ. Наше наукообразно-картинной представление о Троице, лишенное мистической глубины и мистической "иерархии" истин (так мы боимся "ереси" субординацизма, которой жила древняя церковь), льет воду на мельницу основного предубеждения против веры, когда ее отделяют от разума. Ведь спроси нас о Троице, как немедленно, как каракатица, испускаем облако чернил, начиная говорить о "тайне", "апориях", смысла которых нам не дано понять.
