О православной религиозности

В качестве "нелирического" отступления,
хотелось бы помянуть,
что "православие с человеческим лицом",
если и бытовало в матушке России
то всегда "не благодаря", а "вопреки"
заведённым церковным порядкам.
"Святая Русь", с изначальным для неё
"старческим окормлением",
к человеческой самости,
всегда относилась - и не без основания -
с велием недоверием.
В самом русиче,
с его природной нелюбовию
к власти и властьимущим,
ментальной предрасположенностью
к анархии, к бунту, к саморазрушению,
была заложена,
и тонко подмеченная Фёдором Михалычем,
"тягость" от этой вольной волюшки:
"Нет у человека заботы мучительнее,
как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы,
с которым это несчастное существо рождается..."
http://www.philosoph...evsky/dost.html
Вот почему "детоводительство ко Христу",
на Руси всегда повязывалось
с добровольным отсечением воли,
отречением не только от греховного "самохотения",
но даже от личностной индивидуальности.
В просвещённом, казалось бы 19-м веце,
русская духовность как была, так и продолжала,
по тогдашнему мироощущению нециих,
оставаться допотопным
"заповедником мракобесия":
"Отрекись от Пушкина и любви к нему:
Пушкин быль язычником и грешником." -
кричал на умирающего Гоголя,
требуя как власть могущий, его духовник -
поп Матфей Константиновский.
И был безусловно прав,
в своей безусловно покорности
аскетно - монасьей традиции:
для русской церковности
мёртвый Пушкин оставался "бесом",
посему русская Церковь
и продолжала жить без Пушкина.

"Мы думаем, что бурсацкое начальство, поступая так, постепенно и незаметно, однако самым радикальным путем, направляет миросозерцание своих учеников к полному атеизму. Когда дети начинают подрастать, то из них лишь одни идиоты остаются упорствующими в фанатизме, вынося из бурсы только боязнь черта и ада да еще ненависть к иноверцам и ученым, а любви к человеку, заповеданной Христом, того чувства и тех начал, которые ныне называются гуманностию, они не получают от бурсы, потому что бурса вечно аскоченствует, убеждения ее носят на себе всегда несчастное клеймо "Домашней беседы", этой плевательницы нашей российской духовной литературы. Но при дальнейшем развитии большинство бурсаков, чуя человеческим чутьем неладность своей науки, делается вполне равнодушно к той вере, за которую так долго и так жестоко секли их. Так формируется большинство; но затем остается меньшинство - самые умные люди из семинаристов, цвет бурсацкого юношества... Эти умные бурсаки распадаются на три типа... Одни из них - по направлению своему идеалисты, спиритуалисты, мистики, и в то же время по натуре народ честный и славный, добрый народ. Они во время самостоятельного развития своего, силою собственного, личного ума и опыта, очищают бурсацкую веру, всеченную в их душу, от всевозможных ее ужасов, потом создают новую веру, свою, человеческую, которую, надев впоследствии рясы и сделавшись попами, и проповедуют в своих приходах под именем православной веры. Таких попов и народ любит и так называемые нигилисты уважают, потому что эти попы - люди хорошие
Другого типа бурсаки - это бурсаки материалистической натуры. Когда для них наступает время брожения идей, возникают в душе столбовые вопросы, требующие категорических ответов, начинается ломка убеждений, эти люди, силою своей диалектики, при помощи наблюдений над жизнью и природой, рвут сеть противоречий и сомнений, охватывающих их душу, начинают читать писателей, например вроде Фейербаха, запрещенная книга которого в переводе на русский язык даже и посвящена бурсакам, после того они делаются глубокими атеистами и сознательно, добровольно, честно оставляют духовное звание, считая делом непорядочным - проповедовать то, чего сами не понимают, и за это кормиться на счет прихожан. Это также народ хороший. Вначале этим бурсакам жаль вечности, которую им, в качестве материалистов, приходится отрицать, но потом они находят в себе силы помириться с своим отрицанием, успокоиваются духом, и тогда для бурсака-атеиста нет в развитии его попятного шага. Эти люди всегда бывают люди честные и, если не вдаются в эпикуреизм, люди деловые, которыми все дорожат. Они, сделавшись атеистами, никогда не думают проповедовать террор безбожия. Самый атеизм они определяют совсем не так, как принято у нас определять его. Вот как они резюмируют свой нигилизм: "В деле совести, в деле коренных убеждений насильственное вмешательство кого бы то ни было в чужую душу незаконно и вредно, и поэтому я, человек рациональных убеждений, не пойду ломать церквей, топить монахов, рвать у знакомых моих со стен образа, потому что через это не распространю своих убеждений; надо развивать человека, а не насиловать его, и я не враг, не насилователь совести добрых верующих людей. Даже на словах с человеком верующим я не употреблю насмешки, а не только что брани, и остроты над предметами, которые дороги для человека, будут допущены мною только тогда, когда дозволяет их мой собеседник, - иначе я и говорить с ним не буду о делах веры. Но, не стесняя свободу совести моих ближних, не желаю, чтобы и мою теснили. Научи меня, если сумеешь? Не можешь, отойди прочь. Я тебя поучу, если желаешь? Не хочешь, и толковать не стану - тогда мое дело сторона. При таких отношениях мы можем ужиться, потому что честный атеист с честным деистом всегда отыщут пункты, на которых они сойтись могут. Что такое атеизм? Безбожие, неверие, заговор и бунт против религии? Нет, не то. Атеизм есть не более, не менее, как известная форма развития, которую может принять всякий порядочный человек, не боясь сделаться через то диким зверем, и кому ж какое дело, что я нахожусь в той или другой форме развития. А уж если кому она кажется горькою, то приди и развей меня в ином направлении. Если же будете насиловать меня, я прикинусь верующим, стану лицемерить и пакостить потихоньку - так лучше не троньте меня - вот и все!". Вот какие иногда бывают бурсаки. Этих тоже все любят и уважают, и честный поп, встретясь с атеистом-товарищем, охотно подаст ему руку, если только он в существе дела порядочный человек. Так и следует. Но бурса из умных учеников своих создает еще род людей, которые, ставши атеистами, прикрывают свое неверие священнической рясой. Вот эти господа бывают существами отвратительными - они до глубины проникаются смрадною ложью, которая убивает в них всякий стыд и честь. Желая скрыть собственное неверие, рясоносные атеисты громче всех вопят о нравственности и религии и обыкновенно проповедуют самую крайнюю, безумную нетерпимость. Беда, если эти рясофорные атеисты делаются педагогами бурсы. Будучи убеждены, что неверие лежит в природе всякого человека, и между тем поставлены в необходимость учить религии, они вносят в свою педагогику сразу и иезуитство и принципы турецкой веры. По их понятию, самый лучший ангел-хранитель бурсацкого спасения - это фискал, наушник, доносчик, сикофанта и предатель, а самое сильное средство развить религиозность - это плюха, розга и голод. Терпеть не могут они Христова правила, апостолам данного: "в доме, где не верят вам, отрясите прах ног ваших - и только"; нет, им хочется в христианскую веру напустить туретчины. "Отодрем, - думают они, - человека за погибель души его и стащим потом в царствие небесное за волоса хоть - и делу конец!" Эти рясофорные атеисты развивают в себе эгоизм - источник деятельности всякого атеиста, но который у хороших атеистов является прекрасным началом, а у этих, оскверняясь в их душе, становится гнусным. Они проповедуют яро не потому, что боятся за вечную погибель своего прихода, а потому, что боятся вечной погибели своего дохода: при каждой проповеди они щупают свои карманы, нет ли в них дыры, и нельзя ли дыру, если она есть, вместо заплаты заклеить проповедью. Эти рясофорцы бывают главными прислужниками тех барынь и купчих, которые постоянно ханжат и благочестиво куксятся на Руси: они обирают глупых женщин; кроме того, из них же выходят самые усердные церковные воры и святотатцы. Но, имея широкие карманы, в которых лежат деньги верующих и усердствующих прихожан, не хотят часто шевельнуть пальцем, чтобы помочь какой-нибудь вдове голодающей, из их же ведомства, - благо, свое чрево давным-давно набито ассигнациями. Если в их руки попадает власть, то они употребляют ее возмутительным образом; если они чувствуют в своих руках силу, то употребляют ее на зло. Например, один знакомый нам литератор напечатал две очень дельных и честных статьи, касающихся духовного вопроса, - так что же? Он получил анонимное письмо, в котором говорится, что если он не прекратит своих статей, то его мать, вдова, будет выгнана из казенной квартиры и лишена последнего куска хлеба, а ему, литератору, лоб забреют. Я уверен, что это писал непременно рясофорный атеист, потому что когда к рясофорному являешься с откровенным словом, он против слова поднимается с дреколием. Вот каких господ заготовляет бурса! Но таких господ презирают честные бурсаки, которые считали себя не в праве надеть рясу, и верующее наше духовенство, образованная часть его, - добрый поп всегда подаст руку доброму атеисту и с отвращением встанет спиной к своему же сослуживцу, но не верующему в свое призванье."

Еще некую мифическую "восточную духовность", квинтэссенцией к-й считается Афон. Честно говоря, посмотрев несколько лет назад один замечательный фильм про цистерцианцев (первый фильм общий, второй воспроизводит их богослужение) -- кажется, название что-то типа "Молчание", -- я засомневался, что только на Афоне осталось строгое подвижничество. И в Польше есть, н-р, женские монастыри, где соблюдается строжайшее молчание и затвор (даже еда дается только через окошко). А вот что дает католичеству РПЦ, вообще не представляю себе. Иконы? Ну разве что Зинона -- не софринские же подделки? Паламу? Его на Западе куда лучше знают; издание греков в научных целях вообще непригодное; исследования греков по паламизму -- конфессионально и национально ангажированные (кроме Полемиса и Димитракопулоса, работающих в западной научной традиции)...
Ну еще -- "Иисусову молитву", вернее, особую ее технику. Я вот забыл в своей статье в ПЭ по исихазму дать отсылку к статье Риго в TB II (с. 100-101 и примеч. 429), где он ссылается на очень любопытное исследование о суфийской технике зикр у Нади ал-Дин Рази Дайа (1220-е гг.), где призывать Божество, произнося определенную формулу, рекомендуется, сосредотачивая взгляд на пупе и храня/сводя слова "илла' ллах" в сердце. Конечно, непонятно, кому хронологически отдать пальму первенства: исихастам или мусульманам? В смысле именно техники "пуп--сердце" (но не повтора словесной формулы и соединения слов с дыханием, на что намек есть уже у Лествичника) я бы отдал первенство суфиям (хотя проблема эта, повторяю, остается нерешенной), поскольку впервые об этом в Византии мы узнаем только от Пс.-Симеона -- причем практика эта впервые была обнародована лишь Варлаамом в сер. 14 в. (если первенство принадлежит Византии, то нужно было время, чтобы это дошло до Востока и прижилось там; тогда должны были бы дойти тексты наподобие симеоновского не позднее X-XI вв.; датировка трактата Пс.-Симеона под вопросом). Только вот после всего этого как-то сомнительно говорить об исихазме (именно в самом "узком смысле" особой психосоматической практики) как якобы "вершине Православия". Да и традиция эта попала на соврем. Запад в основном благодаря беседе Мотовилова и "Откровенным рассказам", в то время как оба эти сочинения никак нельзя назвать "незамутненным и подлинным" выражением Предания (почему -- я намекнул в своей статье).

Причём тут ваганты?

Про ценность отрывка я должен Вам отчёт дать?

То, что иерархи не пишут такого рода книг, это всем известно...

Мирно? Всегда. В интернате по-другому нельзя. Не продержишься и семестра.